Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Кусочек пензенского юмора от земляков Павла Воли - поймут только наши




20 признаков пензяка:
Ты пензяк, если знаешь, где встретить мужика с конём
Ты пензяк, если для тебя «Золотой петушок» - это не сказка Пушкина
Ты пензяк, если в центре города не раз слышал, как кукует кукушка
Ты пензяк, если друг у тебя живёт в Арбеково, а не в Арбекове
Ты пензяк, если не путаешь Мартынова и Дантеса
Ты пензяк, если знаешь, что градусник – это больше, чем термометр
Ты пензяк, если не говоришь, а поешь
Ты пензяк, если у тебя несколько Пенз: Пензы I, Пенза III, Пенза IV
Ты пензяк, если возмущаешься, когда твой родной город путают с Пермью
Ты пензяк, если помнишь, где находится Советская площадь
Ты пензяк, если любишь и ненавидишь одновременно «Дизель», а это не джинсы или двигатель внутреннего сгорания
Ты пензяк, если водохранилище называешь морем
Ты пензяк, если до Маньчжурии добираешься за полчаса на маршрутке
Ты пензяк, если считаешь Барковку или Ахуны курортом
Ты пензяк, если назначив встречу у самолета едешь не в аэропорт, а в Арбеково
Ты пензяк, если в твоем городе есть Север, Южная поляна, Восточное кладбище, Западная и Новозападная поляны
Ты пензяк, если готов ринуться в бой с тем, кто путает Пензу с пемзой
Ты пензяк, если гордишься тем, что в городе есть целый музей всего-то для одной картины
Ты пензяк, если для тебя Сура – это не только река, но и пианино, гостиница, велосипед и теплоход
Ты пензяк, если душа у тебя тонка, а пятки толстые.


promo gorlanovig april 15, 2017 11:17 Leave a comment
Buy for 20 tokens
Промо блок свободен. Разместите тут свою запись. Любые посты кроме политики и эротики, в соответствии с правилами ЖЖ. 20 жетонов

Еще один диагноз современному школьному образованию в России - бессистемность и отсутствие целей

Что не так с нашим образованием? Обыватель ответит: все. И едва ли ошибется. Во всяком случае я, человек, ныне работающий в школе, точно не стану его, обывателя, переубеждать. Но вот почему с нашим образованием все не так? Кто виноват?

Удивительно, но этот вопрос давно не кажется никому особенно сложным. Ответы даются с легкостью. Сегодня есть две основных версии. С точки зрения консерваторов, почвенников и прочих славянофилов, во всем виноваты враги, пятая колонна и продавшиеся западным сионистам либералы. По мнению самих либералов, прогрессивной интеллигенции и прочих интеллектуалов, входящих в «Фейсбуке» в категорию «только 5% людей способны пройти этот тест» (решить квадратное уравнение или назвать столицу Бразилии), образование у нас угробили дураки.

И вот я, человек, ныне работающий в школе, решительно эти версии отвергаю. С дураками у нас, конечно, все в полном порядке, и людей, которые корысти ради продвигают всякое нехорошее, тоже, наверное, чуть больше, чем общество может себе позволить, но все же объяснять крах системы образовании только их существованием я отказываюсь. Есть иные причины.

Collapse )

17 ФАКТОВ О ЖИЗНИ СТАРОВЕРОВ НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ, КОТОРЫЕ МЕНЯ ПОРАЗИЛИ.

"В мае этого года мне посчастливилось пожить несколько дней в закрытой общине староверов, которая располагается в 1000 км от Хабаровcка, и в 300 км от г.Комсомольск-на-Амуре. Места красивейшие! Природа суровая, но благодатная и щедрая. Мы, с моим другом Николаем приехали в давно известный ему поселок, в дружественную семью староверов, переехавших сюда 23 года назад на пустое место. Нас приняла семья дяди Вани. Дядя Ваня – радушный, бородатый мужик в русской рубашке-косовортке с пронзительно голубыми глазами, добрыми, как у щенка. Ему около 60 лет, его жене Аннушке около 55. Аннушка с первого взгляда располагает своим обаянием, за которым интуитивно чувствуется сила и мудрость. У них просторный деревянный дом с печью, окруженный пасекой и огородами. Итак, по факту: Collapse ) Факт 1 Жизненный уклад староверов практически не менялся уже более 400 лет. Дядя Ваня рассказывает нам «прошел собор староверческий и решили: водку не пить, одежду мирскую не носить, женщина заплетает 2 косы, не подрезает волосы, закрывает их платком, мужчина не бреет и не подрезает бороду …» И это лишь малая часть. Основательность и жизнестойкость этих людей потрясает. Убери сейчас у них машины или электричество, они не сильно пожалеют: ведь есть печка, есть дрова, есть вода из колодца, есть щедрый лес, река с тоннами рыбы, запасы еды на год вперед и опытные рабочие руки. Мне посчастливилось побывать на застолье по случаю приезда дочери. Картина маслом. Стол ломится, есть все, что недоступно в городских супермаркетах. Я такое видел только на картинках в учабниках истории: сидят бородатые мужики в рубашках-косоворотках с подвязанными поясами, шутят, смеются во весь голос, часто даже не понимаешь о чем они шутят (к староверческому диалекту еще надо привыкнуть), но радостно от одного настроения, царящего за этим столом. И это, при том, что я непьющий. Старорусское застолье во всей красе. Факт 2 Живя на земле, их заработки превышают заработки горожан. “Городские там напрягаются гораздо больше, чем я зесь” – говорит дядя Ваня, «я работаю в свое удовольствие». В поселении почти у каждого старовера во дворе стоит Toyota Land Cruiser, просторные деревянные дома, от 150 м2 на каждого взрослого члена семьи, земля, огороды, техника, домашний скот, заготовки и запасы... Они рассуждают категориями миллионов “на одной только пасеке я поднял 2,5 миллиона рублей” – откровенничает дядя Ваня. “У нас нет нужды ни в чем, все что нам надо – купим. Но много ли нам надо здесь? Это в городе все что заработал уходит на продукты, а у нас тут они сами растут”. “Вот приехала сюда семья племянницы из Боливии, продали там технику, землю, привезли с собой 1,5 миллиона долларов. Они земледельцы. Купили 800 га пахоных земель в Приморском крае. Сейчас живет там. Все рады, все живут в достатке”. Вот после этого и думаешь, а так ли продвинута наша городская цивиллизация? Факт 3 Централизованного управления в общине не было и нет. «В общине мне не кто не может указать что мне делать. Наше согласие называется «часовенное». Мы объединяемся, живем поселками и на службу вместе собираемся. Но если мне это не понравится, то я не пойду и все. Буду дома молиться» - говорит дядя Ваня. Встречается община по праздникам, которые проводятся по уставу: 12 главных праздников в году. «У нас не церкви, есть молильный дом. Там есть избираемый старший. Избирается он по талантам. Он организует службу, рождение, крещение, похороны, отпевание. Кроме того, не каждый отец может растолковать своему сыну почему одно можно делать, а другое нельзя. Этот человек должен иметь и такие знания: способность убеждать, способность разъяснять». Факт 4 Вера – формирующая основа общины. Община регулярно встречается не в магазине или в пивнушке, а на молитве. Праздничная, пасхальная служба, к примеру, длится с 12 ночи до 9 утра. Дядя Ваня, пришедший утром с пасхальной молитвы рассказывает “кости ломит, стоять конечно трудно всю ночь, но сейчас такая благодать на душе, столько сил… не передать”. Его голубые глаза искрятся и горят жизнью. Я представил себя после такого мероприятия, и понял, что упал бы и спал еще 3 суток. А у дяди Вани сегодня следующая служба: с 2 до 9 утра. Обычной службой называется та, которая длится с 3 до 9 утра. Проводится она регулярно, каждую неделю. “Без попа”, как говорит дядя Ваня. “У нас все учавствуют: читают и поют все” – добавляет Аннушка. “Разница в чем от соверменной Церкви, если кратко сказать: там управление народом идет централизованное, даже на духовном уровне (что царь с партархом решили – дойдет до самого низа народа). А у нас каждый свое мнение высказывает. И никто меня не заставит. Это должно меня убедить, мне это должно быть надо. Любые вопросы решаются соборно, а не централлизовано. Все остальные различия – мелочи и частности, которым отвлекают и обманывают народ”. Вот как. Что бы я ни читал про староверов, об это действительно практически не говорится. Скромно умалчивая главное: люди сами принимают решения, а не церковь за них. Вот в чем их главное отличие! Факт 5 Семья – это основа жизни. И здесь это понимаешь на все 100%. Средняя численность семьи составляет 8 детей. У Дяди Вани семья небольшая - всего 5 детей: Леонид, Виктор, Александр. Ирина и Катерина, самому старшему 33, младшему 14. А вокруг роится просто несчиляемое количество внуков. «На 34 дома в нашем поселении более 100 детей. Просто еще молодые семьи, они еще больше будут рождать детей» - говорит дядя Ваня. Детей воспитывают всем родом, они с малых лет помогают в хозяйстве. Большие семьи здесь не тяготят, как в тесной городской квартире, а дают возможность опоры, помощи родителям и развития всему роду. Опираясь на семью и род, эти люди решают все вопросы жизни. “У нас в каждом староверческом поселении обязательно есть родственик”. Родственник – понятие очень объемное для старовера: это, как минимум, группа поселений, включающая несколько деревень. А, чаще, и гораздо больше. Ведь, чтобы крови не смешивались, молодым староверам приходится искать себе пару в самых отдаленных уголках нашего мира. Факт 6 Поселения староверов есть по всему миру: в Америке, Канаде, Китае, Боливии, Бразилии, Аргентине, Румынии, Австралии, Новой Зеландии и даже на Аляске. Сотни лет староверы уходили от гонений и раскулачиваний, которые им устроили на Родине. «Срывали крестики. Заставляли бросить все. И наши бросили. Дедам приходилось по 3-4 раза в год переезжать с места на место. Возьмут иконы, посуду, детей и уезжают” – делится дядя Ваня. «И уезжали по миру. А там их никто не притеснял. Они жили как русские: носили свои одежды, свой язык, свою культуру, свою работу…» “А прирастают староверы к землей с корнями. Как мне взять, все бросить и уехать – не представляю. Выдирать придется только с кровью. Сильные были наши деды” Теперь ездят староверы по миру друг к другу в гости, знакомят детей, делятся чистыми семенами для огорода, новостями и опытом. Там, где староверы – там начинает плодоносить земля, которую местные считали не плодородной, развивается хозяйство, зарыбливаются водоемы. Посмотрите ролики на youtube, если не верите. Просто потому, что эти люде не сетуют на жизнь, а берут и делают свое дело изо дня в день, помаленьку. Те кто далеко от России - тоскуют по Родине, кто то возвращается, кто то нет. Факт 7 Староверы свободолюбивы. “Начнут притеснять, говорить как мне жить, я просто собрал детей и умотал отсюда. В случае необходимости, нам помогают восстановиться всей родней, и русские и американцы: наша родня из Америки. Они больше сохранили, и высылают оттуда нам уже более 20 лет все, чтобы мы восстанавливали свой уклад». К слову, именно в Америке до сих пор у староверов сохранился уникальный диалект 30х годов прошлого века. Жизнь била и колотила этих людей, при этом поражает то жизнелюбие и радушие, с которым они встречают жизнь и нас, мирских людей. Факт 8 Трудолюбие “от души”. Староверы работают с 5 утра и до позднего вечера. При этом, никто не выглядит замученным или уставшим. Скорее, выглядят удовлетворенными, после очередного прожитого дня. Все чем богаты эти люди – они создали, вырастили, смастерили в буквальном смысле своими руками. В магазинах из еды, к примеру, покупается сахар. Хотя и в нем большой надобности у них нет: есть мед. “Здесь мужики живут, не имея ни образования, ни престижной профессии, а зарабатывают достаточно, на Крузаках ездят. А заработал на речке, на ягоде, на грибах…вот и все. Он просто не ленивый” – говорит дядя Ваня. Если что то не работает и не служит развитию – то оно не для жизни старовера. Все жизненно и просто. Факт 9 Помощь друг другу – это норма жизни старовера. «При строительстве дома мужики могут собраться всем поселком, чтобы помочь на начальном этапе. А потом вечером, я организовал стол, чтобы посидеть. Или одинокой женщине, у которой мужа нет, мужики соберутся и накосят сено. Пожар случился – сбегаемся все на помощь. Тут просто все: я не приду сегодня – завтра ко мне не придут» - делится дядя Ваня. Факт 10 Воспитание детей. Детей воспитывают в ежедневных естественных работах. Уже с 3х лет дочка начинает помогать маме у плиты, мыть полы. А сын помогает отцу по дворовому хозяйству, по стройке. «Сын принеси мне молоток», говорил дядя Ваня своему 3х летнему сыну и тот с радостью бежал исполнять просьбу отца. Происходит это легко и естественно: без принуждения или особых развивающих городских методик. В малолетстве такие дети познают жизнь и радуются ей больше любой городской игрушки. В школах дети староверов учатся среди «мирских» детей. В институты не идут, хотя мальчики в обязательном порядке служат в армии. Факт 11 Свадьба – 1 раз и на всю жизнь. Возвращаясь из армии, сын начинает задумываться о своей семье. Происходит это по велению сердца. “Вот вошла Аннушка в дом, где мы готовились к празднику, и я сразу понял – это мое” – рассказывает дядя Ваня. “И пошел я свататься к ней в семью”. “В мае мы познакомились с Аннушкой – в июне уже сыграли свадьбу. И я не представляю себе жизни без нее. Мне спокойно и хорошо, когда я знаю моя жена постоянно рядом со мной”. Единожды выбрав жену, или мужа староверы связывают себя с ними на всю жизнь. Речи о разводе быть не может. “Жена дается по карме, как говорится” – смеется дядя Ваня. Они не выбирают долго друг друга, не сравнивают, не живут гражданским браком, их сердца с многовековым опытом помогают им определить “единственного” на всю жизнь. Факт 12 Стол старовера богат каждый день. По нашему восприятию, это праздничный стол. По их восприятию – это норма жизни. За этим столом, мне показалось, что я вспомнил вкус хлеба, молока, творога, супа, солений, пирогов и варенья. Этот вкус невозможно сравнить с тем, что мы покупаем в магазинах. Природа дает им все в избытке, часто даже не отходя далеко от дома. Водка не признается, если люди и выпивают, то квас или настойку. «Посуда все освещается наставником, у нас она моется с молитвой и каждому человеку со стороны выделяется мирская посуда, из которой мы не едим» - говорит дядя Ваня. Староверы чтут достаток и чистоту. Факт 13 Нет лекарств. Нет медицины. Нет болезней. Начать нужно с того, что эти люди здоровы с самого рождения. Прививки детям – зло, как и прививки взрослым. “Генетика” – говорят они, смотря на дородного хлопца с солдатской выправкой на семейной фотографии. “А чем вы лечитесь?” – спрашиваю я у Аннушки. “Я даже не знаю” – говорит она. “Травки попьем. А какие нужно пить – подсказывает нутро”. “Та же баня, то же натирание медом” – добавляет дядя Ваня. “Мой дед лечил ангину перцом с медом: делает лодочку из бумаги и в этой бумаге кипятит мед над свечкой. Бумага при этом не горит, это же чудо! Что усиливает действие лекарства” – улыбается он. “Дедушка жил 94 года, лекарствами он не лечился вообще никогда. Он умел сам себя лечить: где то свеколку натер, что то съел…” На мой вопрос: используются ли заговоры против болезней, дядя Ваня ответил “Это считается грехом”, а потом добавил “Осталось в народе старое знание, но оно скрывается”. Факт 14 Модное – все недолговечное. Не поспоришь. «Деревенщиной» этих людей никак не назовешь. Все аккуратно, красиво, эстетично. Они носят платья или рубашки, которые мне нравятся. «Рубахи мне шьет жена, дочка шьет. Платья и сарафан для женщин также шьют сами. Бюджет семьи не так страдает» - говорит дядя Ваня. «Дед отдал мне свои хромовые сапоги, им было 40 лет, они были по состоянию как неделю похоженные. Вот такое отношение было к вещам: он не менял их каждый год, то длинные, то узкие, то тупые… он их сам сшил и всю жизнь проносил». Факт 15 Никакого “языка русской деревни” - мата. Общение происходит радушно и просто, начиная с первых слов “здорово живешь!”. Так они естественно приветствуют друг друга. Может быть нам повезло, но гуляя по поселению, мы не слышали бранного слова. Напротив, каждый поздоровается, или кивнет тебе головой, проезжая мимо на машине. Молодые парни, останавливаясь на мотоцикле спросят “Чей ты будешь?”, пожмут руку и поедут дальше. Молодые девушки отвесят замной поклон. Это поражает меня, как человека, жившего с 12 лет в “классической” русской деревне. Куда все и почему это ушло? Задаюсь я риторическим вопросом. Факт 16 Староверы не смотрет телевизор. Вообще. Их у него нет, это запрещено укладом, также как и компьютеры. При этом уровень их осознанности, информированности и политических взглядов находится часто выше моего, человека живущего в Москве. Как люди получают информацию? Сарафанное радио работает лучше мобильной связи. Информация о свадьбе дочери дяди Вани дошла до соседних деревень быстрее чем, он успел приехать туда на машине. Новости о жизни страны и мира быстро доносятся из города, ведь некоторые староверы сотрудничают с горожанами. Факт 17 Староверы не разрешают себя снимать на видео. Несколько попыток и уговариваний заснять хоть что то заканчивались добрыми фразами “Да, не к чему это…”. Мы сделали фото, но этого совсем недостаточно, чтобы передать этот дух. Говорят, что приезжали к ним журналисты, но несмотря на открытость и радушие староверов, как ни странно увидели и засняли они только потемневшее от времени дерево, заборы и “разруху”. “Странно – говорит дядя Ваня, “такое впечатление что это “госзаказ” говорить о том, что у нас все плохо. Ничего хорошего еще не сказали. Вот и не видим мы смысла их привлекать внимание мирских людей сюда”. Без комментариев. P.S. Попадая к ним, чувствуешь себя дома, именно дома. Это ощущение радости, покоя и защищенности. Ничего сложного, ведь один из староверческих принципов — «простота во всем»: дом, природа, семья, духовные принципы. Этот образ жизни такой естественный, но такой забытый нами".

Александр Поветкин : «Я язычник. По духу и совести мне ближе то, что было до христианства

Когда вы стали выходить на бои под песню «Русь»? – Кажется, в конце 2005 года сидели с друзьями, разговаривали. Играла музыка, а потом кто-то включил эту песню. Как услышал – аж мурашки по телу пошли. «Ну-ка, стоп-стоп. Вот под эту песню я буду выходить». Уже потом познакомился с Николаем Емелиным – тем, кто сочинил ее и исполнил. – Многие к этой музыке относятся с иронией. – Многим что-то не нравится. Но это – мое. Если это не во вред другим людям, каждый должен делать то, что ему хочется.

– Когда и как вы стали интересоваться язычеством? – Еще когда был в любителях – году в 2004-м. Произошло это необыкновенно. Как-то утром я проснулся, включил телевизор, а там шел мультик «Детство Ратибора». Он меня очень зацепил. После этого посмотрел фильм «Русь изначальная». Начал интересоваться, читать, разговаривать со святыми отцами – православными.

Больше всего мне не нравится, когда пытаются разделять: православие и язычество. Ну зачем? И то, и другое – наша история. Но мне и по совести, и по духу ближе то, что было до христианства. То, что было в Киевской Руси. Поэтому я язычник. – Что про это говорят православные священники? – Говорят, что это от сатаны, от нечистого. Я с этим не согласен. Я шел к этому не один год, много общался с разными людьми – в том числе с теми, которые ведут раскопки. При этом у меня много друзей-христиан, которых я ценю, люблю и уважаю. Я русский славянин. Главное для меня – жить по чести и по совести. На добро отвечать добром, на зло – тем же.

– Наш бог – Христос. Кто бог у язычников? – Было многобожие. Например, ты занимаешься земледелием – твой бог Велес. Я воин – мой бог Перун. Сварог – прародитель богов. Повторю: надо почитать свой народ, свой род, жить по чести и по совести. Это и есть моя вера. А что, у нас сейчас исповедь заменяет совесть? Не может быть так. Никому и ничего не хочу навязывать. Я выбрал такой путь и иду по нему.

– Храмы у язычников есть? – Природа – наш храм. Не тот, который люди создавали. А то, что создано природой. Самое главное у язычника – жить в гармонии с природой. Поэтому мне особенно неприятно наблюдать за тем, как ее сейчас уничтожают. Еще раз: я не то чтобы какой-то чересчур верующий. Я просто придерживаюсь образа жизни, который был у наших предков. Кто такой славянин? Это человек, который пашет на своей земле и защищает ее, если надо. Вот и все.

– Расскажите о своих татуировках. Вы единственный, кого об этом интересно спросить. – Это мои обереги. (показывая на правое предплечье) Эту сделал давно. Мы были на сборе в Кисловодске. Увидел этот знак на доме одного человека. Он рассказал, что это древний оберег, символ языческой Руси. Выглядит как человек, обращающийся к солнцу. Я решил сделать себе на руке. На левом плече – звезда Руси. А на ладони рунами написано «За Русь». Еще на груди я ношу Секиру Перуна. Крестик я не ношу.

– Дизайн ваших футболок – та же тема? – Его делали православные ребята. Они по раскопкам восстановили старые вязи. А в центре как будто шлем – это шестилиственник Перуна, ну и буквы «А» и «П» – Александр Поветкин.

– Как на ваше увлечение язычеством реагируют родные? – Никак. Бабушка моя – очень верующая – сказала: «Бог один. Ты веришь по-своему, я – по-своему». Разговора нет: любим, уважаем друг друга.

– Прочитал, что вы были в Патриаршем совете по культуре. Как это возможно в вашем случае? – Я об этом вообще ничего не знал, пока меня кто-то не спросил. «Как здорово! Хоть бы меня предупредили».

– После вашего поражения от Кличко иеромонах Дмитрий Першин сказал: «Поветкин проиграл из-за своего увлечения язычеством». – Смешно, если честно. Зачем переводить на кого-то или на что-то? Я проиграл из-за себя. Потому что не выполнил план. Потому что я слабее. Но я никогда не сдамся. Я буду идти к новому бою с Владимиром Кличко и обязательно пройду.

– Руны – славянские в том числе – популярны у националистов. Вы считаете себя националистом? – Давайте разберемся в понятиях. Я человек, который любит свою родину и свой народ. Поэтому, считайте, я националист. Что в этом плохого? Просто у нас сейчас это путают с фашизмом и нацизмом. Делать зло кому-то нельзя, ни одна религия этому не учит. У меня много разных друзей – и мусульман, и христиан. Всех их люблю и уважаю.






Разбираемся с прививками. Часть 1. Введение

Оригинал взят у dottoredoc в Разбираемся с прививками. Часть 1. Введение
Оригинал взят у wowavostok в Разбираемся с прививками. Часть 1. Введение
Оригинал взят у amantonio в Разбираемся с прививками. Часть 1. Введение
Vaccination is the leading cause of coincidences.
Brett Wilcox

1. Когда-то давным-давно, когда я ещё по молодости любил читать газеты, в одном из пятничных номеров была опубликована длинная статья о двух лесбиянках. За давностью лет не помню точно, о чём там было, но вроде что-то насчёт того, что им не дают узаконить отношения. Среди всего прочего, там было написано, что сын одной из них из-за прививки стал аутистом. Это сообщалось одной строкой, после чего они продолжили обсуждать лесбийские дела. Меня настолько поразила и эта строчка, и то, что они обсуждают такую ерунду, вместо того, чтобы обсуждать главное - что ребёнок стал аутистом, да ещё вследствие прививки, что я потом долго хранил эту статью, как напоминание о том, что с темой прививок нужно как-нибудь основательно разобраться.
Картинки по запросу прививками

2. За последние несколько месяцев я потратил сотни часов на исследование темы прививок. Я полностью прочитал более ста научных исследований, и сотни абстрактов. Сейчас я могу со всей ответственностью заявить, что если вы целенаправленно не разбирались с этой темой, то практически всё, что вам известно о прививках это ложь. От начала до конца. Всё, что пишут на эту тему в СМИ это пропаганда, fake news, и всё это не имеет никакого отношения ни к науке, ни к реальности.

3. Я совершенно не хочу заниматься обратной пропагандой, поскольку это очень неблагодарное дело, но во-первых, я просто не могу об этом не писать, во-вторых, я пишу всё это чтобы упорядочить свои мысли на эту тему, а в-третьих, возможно моё чрезмерное вложение времени в исследование темы прививок сможет помочь и другим родителям принять правильное решение.
Если вы абсолютно уверены, что прививки важны, безопасны и эффективны, и хотите оставаться при своём, то, пожалуйста, не читайте дальше. Даже немного разобравшись с этой темой, у вас никак не получится сохранить эту уверенность.

Collapse )

Выпускник "престижного" Оксфорда: элитное образование дегенератов




Чему на самом деле можно научиться в старейшем университете мира.

Скажи «Оксфорд», и в голову лезет что-то из Ивлина Во вперемешку с «Гарри Поттером» – пятисотлетние газоны, трехсотлетние корпуса, твид и римское право. Анонимный выпускник старейшего университета мира написал для GQ текст о том, чему на самом деле учатся в Оксфорде.

ИНСТРУКЦИЯ ПО ПОСТУПЛЕНИЮ




Моя рука сжимает листок с анонимным источником. Через сорок пять минут я должен буду держать по нему ответ перед комиссией из трех донов.

Я с трудом могу представить себе даже одного дона, но мое сознание наделяет этих существ клыками, щупальцами и перепончатыми крыльями.

Я понимаю, что это один из тех моментов, которые определят мою жизнь.

Место действия – Оксфорд. Время – середина нулевых. За тяжелой резной дверью проходят вступительные собеседования на факультет истории. Мне хочется ущипнуть не себя, а кого-нибудь другого, причем как можно больнее. Я начинаю сильно жалеть, что ввязался в эту авантюру. К тому же я воздержался от привычного ритуала с утра, и организм возмущенно требует тетрагидроканнабинола.

Кругом мрачно корпят над листочками мои непосредственные конкуренты, все как один – коренные англичане. Гулкий готический зал пропитан страхом.

Разумеется, я вообще ничего не знаю. Ни об источнике, который предстоит устно проанализировать, ни о правлении Карла I в целом. Мое смутное представление о мировой истории сводится к романам Юлиана Семенова и теории Гумилева о пассионарности. Еще меньше я знаю об Оксфорде. Мой отец – программист из Черноголовки, вот уже сколько лет работающий в интернет-кафе в Бирмингеме. В интернет-кафе.

И тут меня посещает божественное озарение. Я понимаю, что во всем зале нет ни одного представителя университета – одни перепуганные школьники, ждущие, когда их имя выкрикнут из-за двери. Я как можно спокойнее покидаю зал, пересекаю увитый плющом внутренний двор и, беспрепятственно выйдя на улицу, скрываюсь под вывеской Halal Food & Internet, продублированной арабской вязью. За полчаса в «Гугле» я успеваю найти всю основную информацию о Карле I, идентифицировать анонимный источник и усвоить вызванную им полемику между историческими школами. И вернуться к резной двери в тот самый момент, когда из-за нее слышится мое имя.




Через неделю я получаю письмо на гербовой бумаге об успешном зачислении в Оксфорд.


Collapse )


ОБРЕЧЕННЫЙ НА СЧАСТЬЕ

Какое-то время я еще горжусь тем, как ушлое дитя постсоветской реальности обвело вокруг пальца учреждение с тысячелетней закалкой. Разумеется, я ошибаюсь: сработали совсем другие механизмы. Чтобы объяснить, какие именно, нужно рассмотреть внутреннюю механику университета, скрытую от посторонних глаз.

Сразу отбросим аспирантов – они не являются частью оксфордского микрокосмоса. Жизнь аспиранта в Оксфорде мало отличается от жизни его собратьев по всему миру и состоит из одиночества, мастурбации и сизифова труда по болезненно узкой теме, плоды которого пять лет спустя прочитают по диагонали полтора преподавателя. Подавляющее большинство оксфордских аспирантов – иностранцы, загнанные в резервации и плотно сидящие на антидепрессантах. В столовых они сбиваются в унылые, плохо одетые стайки и трапезничают отдельно. Студент, желающий после окончания бакалавриата продолжать учиться, воспринимается как фрик. Казалось бы, почему, ведь именно аспиранты, а не студенты являются авангардом научного сообщества? Да потому, что при всех бесспорных научных заслугах подлинная миссия оксфордского образования – не академическая, а культурно-политическая и воспитывает не ученых, а кадры. Дипломатов, светских львов, банкиров, юристов, высшие армейские чины. Оксфорд – в первую очередь инкубатор по воспроизведению английской элиты, окончательно заточенный в XIX веке под бесперебойное обеспечение Британской империи управленцами и претерпевший с викторианских времен скорее косметические изменения. Действующий глава университета – последний британский губернатор Гонконга. За последние сто лет 10 из 17 премьер-министров Великобритании окончили Оксфорд. Зачем управленцу аспирантура и шапочка-конфедератка с кисточкой? У него есть диплом бакалавра и пробковый шлем.

Остаются студенты. Традиция учит, что пробковые шлемы должны быть укомплектованы не просто светлыми головами, но светлыми аристократическими головами англиканского вероисповедания. Всё прочее – не более чем уступки реалиям деградировавшего внешнего мира, постепенно навязавшего Оксфорду католиков, нуворишей, отпрысков колониальных царьков, женщин, безбожников, цветных, средний и даже рабочий классы. Но по сути, традиция сохраняется: вся система обучения и времяпрепровождения до сих пор целиком подстроена под дворянство, составляющее на сегодняшний день около 50 % учащихся. Это выпускники элитных частных школ типа Итона и Вестминстера, которых по Англии – от силы 10 % всех учебных заведений. Сто лет назад, пока Англия не лишилась имперско-аристократической гегемонии, эти школы поставляли 100 % оксфордских студентов. Но империя все равно наносит ответный удар. Навязанные извне 50 % – все эти «талантливые черные математики из неблагополучных семей» – равноправно крутятся в инкубаторе три года, напоследок гордо фотографируются с дипломом и счастливыми родителями, после чего возвращаются в ту же среду, из которой вышли три года ранее. Они пополняют ряды учителей, мелких госслужащих, офисных работников. Переезжают обратно к родителям в валлийское село с невыговариваемым названием. Остаются на аспирантуру. А их недавние соседи по общежитию и друзья по фейсбуку уходят в дальнее плавание по коридорам власти. Больше они никогда не пересекутся.

Но это потом. А при ежегодном наборе студентов действуют квоты, формально примиряющие прогрессивную общественность с существованием элитарного инкубатора. На каждый курс должно быть принято как минимум столько-то иностранцев. Выпускников государственных школ. Северян. И так далее. Форсировать квоты – бессмысленно, так как это приведет к плачевным результатам экзаменов и падению рейтинга университета. Но если ты не глуп и при этом попадаешь в одну из категорий, тебя оторвут с руками. Вернемся ко мне: по стечению обстоятельств на момент подачи документов в Оксфорд я был неглупым иностранцем из небогатой семьи, выпускником государственной школы в Бирмингеме. Так что, конечно, хорошо, что я придумал зайти в интернет-кафе, – есть о чем рассказать за пивом в лицах.

Но, выражаясь словами Довлатова, я был заведомо обречен на счастье.

ДВА С ПОЛОВИНОЙ ОКСФОРДА

Читателю может показаться, что я сгущаю краски, ведь и в российских вузах учится золотая молодежь вперемешку с простыми смертными. Читатель скажет, что не может быть тотальной сегрегации в рамках одного учебного заведения. Но читатель оперирует реалиями России – страны, чья потомственная аристократия была истреблена и размыта сто лет назад и чья элита берет начало в 90-х либо в советской номенклатуре. Английская же элита не менялась веками, она закреплена биологически. Достаточно вспомнить, что последнее крупное внутреннее потрясение для Англии – гражданская война XVII века. С тех пор классовая система претерпела минимальные изменения, и, когда попадаешь в Оксфорд, это быстро становится очевидно. Михалковы – не династия; династия – это когда выясняется, что средневековая столовая, в которой мы обедаем, была построена в XVI веке на деньги предка моего однокурсника, что у предка была та же фамилия, которую он не преминул высечь на стене столовой и что в тех редких случаях, когда мой однокурсник ужинает в столовой, а не в рес­торане, он предпочитает сидеть под данной надписью.

Отличительных черт высшей касты – бесчисленное множество. Во-первых, это пуленепробиваемая уверенность в себе (скорее спокойное сознание собственного превосходства, нежели хамоватая самоуверенность – эта вылезает только во время попоек). Во-вторых, это мгновенно узнаваемая речь: так называемое RP-произношение (в народе – Queen’s English), интонации и слова-маркеры, сами по себе подчеркивающие принадлежность говорящего к элите. В-третьих, внешний вид. Как и русского туриста в Европе, выпускника британской частной школы в Оксфорде можно безошибочно угадать со спины. Угадать по как бы небрежно и случайно, а на деле тщательно всклокоченной шевелюре, атлетическому телосложению (регби плюс гребля) и шмоткам в диапазоне от чересчур очевидных Abercrombie & Fitch / Jack Wills (низшая планка) до сшитых на заказ розовых брюк от оксфордского портного с Turl Street с желтым пиджаком, голубыми носками и антикварной тросточкой (высшая планка).

Наивные студенты из простых смертных поначалу еще пытаются завязать знакомства с верхами и даже целый месяц «для галочки» занимаются греблей, но, наткнувшись на стену из вежливого безразличия и осознав бесплодность своих усилий, быстро прекращают попытки войти в круг избранных. В присутствии высшей касты они начинают говорить невпопад, запинаться, ощущая блеклость своей речи, и переминаться с ноги на ногу в кедах из Next за £20.

Даже маршруты, которыми передвигаются по Оксфорду феодалы и вассалы, настолько разные, что порой кажется, будто они живут в разных городах. Давайте вместе пройдемся по центру, и вы поймете, о чем я. Начнем в истинно плебейском месте – ливанской кальянной Al-Salam на Park End Street, любимом заведении местных казахов, коих великое множество. Дело в том, что – следите за руками – в городе Оксфорде находится не один университет, а целых два: знаменитый на весь мир Oxford University и ничем не выдающийся Oxford Brookes University, построенный в 90-х годах и не имеющий к именитому тезке никакого отношения. Но так как за пределами города об этом факте не знают, а между названиями города и элитарного вуза ставят знак «равно», то Oxford Brookes переполнен студентами из всех уголков бывшего СССР. По возвращении домой они могут, не привирая, сказать, что «окончили Окс­фордский университет», и продемонстрировать диплом при найме на работу. Кому в Азербайджане придет в голову, что оксфордских университетов может быть несколько? Особенно в этой схеме преуспевают казахи, чье дальновидное правительство субсидирует учебу на Западе. По схожему принципу на бренде «Оксфорд» паразитируют бесчисленные языковые и летние школы, пользующиеся популярностью во всем мире исключительно из-за географической локации. Побочным эффектом этого феномена является то, что летом город превращается в рай для постпубертатного пикапа: на улицы высыпают тысячи восторженных старшеклассниц и первокурсниц – латиноамериканок, азиаток и славянок, мечтающих о том, чтобы «оксфордский студент показал им город». Ко второму курсу один мой приятель настолько обленился, что сразу расставлял точки над i: «Из Бразилии? Сейчас я покажу тебе, где снимали «Гарри Поттера». Все равно моя комната находится в том же колледже...»

Здесь следует сделать еще одно лирическое отступление и объяснить, что такое колледж. Наиболее распространенный вопрос туриста-неофита – «а где же само здание университета?». Такого здания нет. Oxford University – это конфедерация разбросанных по городу автономных административных единиц – колледжей, – объединенных общим сводом правил и экзаменационной комиссией. Каждый студент университета приписан к одному из сорока колледжей. Здесь он ест и спит, а также общается с великими и ужасными донами – его непосредственными академическими кураторами. Колледжи отличаются друг от друга уровнем престижности, политической и сексуальной ориентацией, архитектурой и финансовым благосостоянием.

Например, в то время как консервативному колледжу Christ Church принадлежит картинная галерея с оригиналами Тинторетто и Дюрера, готический собор и отрезок Темзы, на котором проводят соревнования по гребле между Оксфордом и Кембриджем, у либерального обшарпанного колледжа Templeton не хватает денег на канцелярские принадлежности. Да-да, верхний слой академического пирога тоже страдает социальным расслоением. Welcome to the layer cake, son.

ВОЙНА МИРОВ

Но вернемся к нашей прогулке. Выкурив в компании казахов яблочную шишу под верещащие из колонок «Черные глаза», мы готовы идти дальше. Наискосок от Al-Salam начинается престижный район Jericho, населенный околоуниверситетской интеллигенцией – профессорами и фрилансерами. Обычно именно у этой прослойки снимают жилье потомственные аристократы, когда на втором курсе наступает время покинуть стены колледжа, дабы опериться и стать самостоятельными. Это не метафора. В колледжах к студентам по сию пору приставлен scout – обычно безукоризненно ­вымуштрованный, сильно пьющий пожилой англичанин, регулярно убирающий комнату и оттирающий оксфордские ковры от уже третьего поколения аристократической блевотины после светских гулянок. Мы с моим скаутом Фрэнком быстро нашли общий язык: за бутылку виски в триместр он вообще не появлялся у меня на пороге. Ну а район Jericho набит недешевыми кафе и ресторанами. Это территория элиты, особенно Freud’s – коктейльный бар, расположенный в здании бывшей церкви. Если повезет, то здесь можно лицезреть, как очередной обладатель смокинга, будучи не в состоянии стоять, с кающимся видом ползает на коленях по тому месту, где некогда стоял алтарь.

Вообще пить Оксфорд не умеет, но пьет нечеловечески много. Это приводит к дракам. Дело в том, что, кроме ненавистных туристов, студентов из верхов и студентов из среднего класса, существует немаловажная четвертая сила, о которой часто забывают. Это стотысячное городское население, преимущественно с рабочих окраин, вот уже сотни лет обслуживающее горстку приезжих умников, живущих в баснословно дорогом центре (цены тут равносильны лондонским). Как если бы этой исходной ситуации было мало, в нулевых годах ряд оксфордских заводов, в том числе тогдашний банкрот MG Rover, провел резкое сокращение штата. Центр города моментально наполнился безработным и злым пролетариатом, топившим в пинтах «Стеллы» предчувствие неминуемого скатывания от скромного кирпично-ипотечного дома к бетонному блоку с неграми и крэком (конкретнее - в район Blackbird Leys). Давайте вырулим из тихого Jericho на пабно-барную George Street пятничным вечером, и вы все увидите сами.

Пейзаж напоминает «Войну миров» Уэллса. В воздухе стоит запах пролитого пива и разнообразных отходов человеческой жизнедеятельности. Два мента с безучастными физиономиями ведут, поддерживая за плечи, мертвецки пьяного студента, чем-то похожего на вожделенного для школьниц актера из «Сумерек». Как и подобает вампиру, его разбитый рот – в крови, порванная рубашка в темных пятнах, на голой шее болтается бабочка. Неподалеку лицом вниз, с руками, скрученными за спиной пластиковыми стяжками, лежит огромный рыжий детина в поло Lyle & Scott и, не замолкая ни на секунду, глухо ругается на неидентифицируемом диалекте; попытка транскрипции выглядит так: YE-FECKIN-CUNTS-ILL-FECKIN-KILL-YE-FECKIN-FECK. Через детину перешагивает, не обращая на него внимания, стая разногабаритных, но идентично одетых в розовое самок человека с красными рогами из плотного картона на головах. Их пронзительные визги на время заглушают ругань детины, смешиваясь с одобрительными скабрезностями с противоположной стороны улицы, где нетрезвым шагом следует в очередной паб группа молодящихся пятидесятилетних работяг в одинаковых рубашках навыпуск. Флирт и съем в пролетарской Англии возможен исключительно в серийном, массовом порядке, как коллективные свадьбы в армии Александра Македонского.




Чуть поодаль, сидя на тротуаре, плачет немыслимо пьяная городская девочка с характерными золотыми обручами в ушах; непосредственно за ее спиной трое регбистов в полосатых пиджаках частных школ мочатся на средневековую стену, параллельно с этим поедая размякшие чипсы из желтой полистироловой коробки, которую по очереди протягивает своим товарищам мочащийся посередине спортсмен. На углу маячит шпана из социального жилья в капюшонах и тренировочных костюмах; их недоброе внимание явно сконцентрировано на вызывающе дорого одетой компании первокурсников, опирающихся друг на друга вследствие предельной степени интоксикации. Невдалеке слышны сирены. Вечер начинается.

ОЧЕНЬ ГОЛУБАЯ КРОВЬ

Чтобы покинуть эту гоморру, нужно пересечь историческую Broad Street и свернуть налево, но тут мы выйдем к содому. Именно так среди студентов именуется элитарный колледж Wadham, при правильном произношении рифмующийся с Sodom: еще с XVIII века, когда глава колледжа бежал во Францию в связи с обвинениями в мужеложестве, Wadham пользуется сомнительной сексуальной репутацией. Что снова приводит нас к занимательной социологии, так как негласный бисексуализм британской элиты – явление сугубо классовое и статусное. Конечно, в Оксфорде есть и открытые геи «из народа», проводящие унылые семинары и раздающие на улице радужные флажки, но это плебеи от гей-комьюнити (можно ввести в обиход новое слово – «плегеи»). Аристократия не опускается до подобных ярлыков; ее половая всеядность в духе лорда Байрона скорее подразумевается, нежели декларируется, и восходит все к тем же частным школам, в первую очередь к закрытым мужским пансионам с их традиционной дедовщиной, ритуалами инициации и повсеместным культом Древней Греции по принципу «лучше нет влагалища, чем очко товарища». Можно без преувеличения сказать, что в великосветских кругах Англии этот школьно-университетский период неразборчивости до сих пор считается естественной частью становления мужчины, так же как последующая неизбежная женитьба на благородной девице из женского пансиона с целью достойного продолжения рода. Лишь в последнее время в связи с массовым нашествием простолюдинов, не способных прочувствовать тонкости мужской дружбы древнегреческого образца, общий уровень гомоэротизма в университете резко понизился. Раньше было не так. Вспоминая 30-е годы, ирландский поэт-алкоголик Луис Макнис писал: «Я обнаружил, что в Оксфорде все интеллектуалы – гомосексуалисты, а все спортсмены – гетеросексуальны. Мне нравились женщины, но я не занимался спортом. В итоге меня нигде не приняли, и я начал пить».

Закончим нашу социологическую прогулку в самом центре, на безлико-магазинной Cornmarket Street. Здесь на расстоянии ста метров друг от друга находятся два полюса университетского мира: студенческий клуб Oxford Union и студенческий бар Purple Turtle. Хотя членство первого открыто для всех и первокурсники из низов охотно платят немалые деньги за возможность поучаствовать в проводимых клубом политических дебатах, постоянная тусовка Oxford Union предсказуемо элитарна: здесь делало свои первые шаги большинство крупных игроков британской политики – от Тэтчер до Блэра. Здесь по-прежнему пьют херес, курят сигары и обсуждают новейшие скандалы, вальяжно развалившись на кожаных диванах, просиженных поколениями властителей дум. Человеку со стороны остается выпить за барной стойкой смущенную пинту и отправиться в «Фиолетовую черепаху» по соседству. Здесь все иначе. Вход со двора, оберегаемый угрюмыми вышибалами, ведет в глубокий подвал, заполненный броуновским алкодвижением. Преимущественно это волосатые и бородатые программисты, делающие вид, что они металлисты, провинциальные английские девочки с глуповатыми татуированными бойфрендами из городских, претенциозные юноши альтернативно-веганского вида, рассыпающие по столу табак из очередной неаккуратной самокрутки, и прочие либеральные отбросы консервативного инкубатора. Тут можно пофлиртовать с распутного вида барменшей, посетовать на то, как быстро продалась бездушной индустрии очередная надежда инди-рока, а главное – быстро и безобразно нажраться.

Аристократы если и попадают в «Черепаху», то лишь на финальной стадии опьянения. Белая кость не презирает средний класс, она просто его не замечает. Пролетариат и деклассированные элементы как минимум интересны в той же мере, в которой английским путешественникам XIX века была интересна аномальная длина клиторов у представительниц африканских племен. Для этого сугубо викторианского любопытства и его гротескных объектов есть даже подходящее, отдающее кунсткамерой слово — curiosity (то самое, которое у Диккенса в The Old Curiosity Shop). Все, что нельзя заспиртовать и продемонстрировать своим рафинированным друзьям летним вечером на веранде родового поместья, сопроводив искрометным рассказом, не представляет ценности для элиты. Интересна либо завораживающая красота, либо патологическое уродство; либо расточительное богатство, либо чудовищная нищета. Я не цитирую Уайльда, это – дословный пересказ нетрезвой, но очень симптоматичной беседы первокурсников во время празднования бароном Н. своего совершеннолетия в пятизвездочном отеле. Внимательный читатель заметит, что, учитывая социальный статус автора, он никак не мог быть допущен к такому обществу и к таким речам. Читатель прав, но забывает о единственном факторе, объединяющем, пусть и на сверхкороткое время, нации и классы. Это наркота.

ТАКСИ НА ЧЕТВЕРЫХ ПАССАЖИРОВ

В середине 2000-х унция обычной травы, продаваемой на юге Англии по четвертинкам, приносила около £140, а если раскидывать 10-фунтовыми пакетами – то намного больше. В то же время в существенно менее благополучном Бирмингеме унция нормального стаффа, взятого у бывших одноклассников, стоила мне £40. Я поразмыслил над этой простой формулой, прикинул стоимость месячного проездного на рейсовые автобусы National Express и принялся за дело. Родители были рады (хоть и несколько удивлены) видеть меня каждые вторые выходные, а я мнил себя вторым Говардом Марксом, крупнейшим торговцем марихуаной 70-х, заложившим фундамент своей империи во время учебы в Окс­форде на факультете физики.

Первые два грамма я продал Алистеру, выпускнику Итона, прямо на лекции по истории, когда у того из сумки выпал гриндер. Отец Алистера был известным историком с авторской программой на Би-би-си, а в прошлом – советником Джона Мейджора. Уже начиная со второго триместра, Алистер брал у меня по пол-унции в неделю и вскоре перестал ходить на лекции. Зато он познакомил меня со своим кругом друзей, которые все были на одно лицо – кровь с молоком, взлохмаченные гривы, произношение как у Стивена Фрая, респектабельные имена (Руперт, Себастиан, Лоренс) и двойные фамилии через дефис. И у всех – предвкушение накурки в глазах.

Несмотря на то что я взял за правило толкать бирмингемское сено по £20–30 ниже стандарта, за все время среди моих покупателей не побывало ни одного представителя среднего класса. Я быстро понял, что дело не только в покупательной способности (хотя ребятам типа Алистера действительно было по большому счету по барабану, сколько платить, торговались они редко, и то лишь для того, чтобы произвести впечатление на своих девочек, обладательниц столь же тщательно всклокоченных причесок). Реальная причина была в том, что люди попроще могли сами пойти и без проблем найти дурь, полагаясь на простейшее чутье. Действительно, что тут сложного? У многих были связи с городскими и постоянные поставщики. Аристократы же оказались начисто лишены основных инстинктов, в первую очередь – навыка разговаривать с простыми людьми. Все школьные годы, изолированные от внешнего мира в пансионе среди бескрайних английских полей, они вешали на стены плакаты с листиком анаши и брали траву у одного и того же мегапопулярного одноклассника. Мир за пределами школы представлялся им опасным и экзотичным, окраины Оксфорда – чуть ли не Бронксом, а покупка пакетика плана – серьезной уличной миссией. Разумеется, мой маленький бизнес расцвел.

Моими единственными конкурентами в борьбе за состоятельную клиентуру оставались таксисты. Дело в том, что оксфордская преступность крайне эксцентрична. Если в других городах угоняют машины, то в Оксфорде – велосипеды (массово и крайне эффективно, с помощью фургонов и электропил). Одного выпускника Хэрроу при мне увезли в обезьянник за то, что он в нетрезвом виде «обвинил лошадь полицейского в гомосексуализме», и продержали до утра. С наркотой тут тоже все не как у людей. Большинство травы и таблеток продается не организованно, а кем попало вроде меня. Единственные, кто привносит в этот хаос некое подобие организованности, – это таксисты. Нужно лишь набрать номер и заказать такси для нескольких пассажиров по такому-то адресу. «Пассажир» – это четверть унции, «два пассажира» – пол-унции. Таксист приезжает по адресу и отдает нужное количество – разумеется, с дикой наценкой за быструю и остроумную доставку. Аристократы с радостью раскошеливались. Однажды друг Алистера по синей лавочке перепутал номера и позвонил в другую компанию, после чего долго пытался намеками получить стафф от недоумевающего таксиста, приехавшего действительно забрать пассажиров. Впрочем, так или иначе приторговывают все таксисты. «Нашу компанию основали два брата, Абдул и Фариз, – сказал мне один из них, когда я к третьему триместру начал шиковать и периодически ловить кэбы, – сейчас у нашей компании 80 машин. А поначалу у Абдула и Фариза не было даже одной! Они просто продавали траву, купили на эти деньги машину и начали развозить стафф. А однажды они просто подвезли кого-то и подумали: «Можно же еще параллельно и таксистами работать...»

Однако я нашел управу и на таксистов. Два слова...

ПРЯМОЙ МАРКЕТИНГ

Продажа травы в Оксфорде – это тебе не секундная передача через рукопожатие на углу. Социальная интеракция неизбежна. Тем более что, за исключением торчков типа Алистера, стафф обычно пробивают во время вечеринок. Надо прийти, обменяться парой-тройкой малозначительных фраз с покупателем и его друзьями, произвести хорошее впечатление. В эти моменты я стал замечать, что любое мое мало-мальски адекватное высказывание на нормальном английском языке, будь то саркастическое замечание о погоде или уместная цитата из монолога полковника Курца, вызывали недоуменно поднятые брови и молчаливое недоверие высшей касты. Типа, ты же барыга, да еще и русский, ты чего это? Ты куда лезешь? И напротив – стоило мне ошибиться в произношении или спросить вполголоса «а где здесь туалет?», как в ответ следовал приветливый хохот, похлопывания по спине, приглашения выпить с хозяевами и обилие новых контактов. Я начал врубаться в тему. Им нужен был не просто поставщик травы, а curiosity – вызывающий интерес объект, который можно продемонстрировать скучающим друзьям: русский барыга, да еще из Бирмингема!

Спрос рождает предложение. Я побрил голову налысо. Купил кожанку. Прошел хитрую обратную эволюцию по восстановлению потерянного за годы жизни в Англии убедительного русского акцента. Для верности приобрел в Бирмингеме партию колес (50 пенсов за штуку при оптовой покупке ста таблеток; £5 за штуку при розничной продаже в Оксфорде). Перестал говорить о политике и погоде. Перестал использовать латинизмы в речи. Взял за правило часто рыгать, материться по-русски и рассказывать бесконечные непристойные анекдоты. Если бы в Оксфорде можно было достать балалайку и циркового медведя, я бы и им нашел применение. Я был в ударе. Я был квинтэссенцией русофобского лубка.

Успех превзошел все ожидания. Через месяц я понял, что не справляюсь с количеством работы, а оборот денег и травы становится небезопасным. Об учебе речь не шла уже давно (к счастью, на втором курсе нет экзаменов). Для обдолбанных регбистов я был свой в доску русский парень. Для их подруг я был charming creature, особенно когда пускал паровозы. Жеманные эстеты с расширенными зрачками, нарочито игравшие в героев Ивлина Во, жаловались мне на своих ветреных бойфрендов. И все хотели дуть. Я узнал, кто с кем спит и чья семья на грани банкротства. Постоянно прописался в Oxford Union, не заплатив ни копейки за членство. Я побывал даже там, куда не ступала нога выпускника государственной школы, – в святая святых английской аристократии, в загородных домах, на закрытых вечеринках типа А (эротизированный маскарад) и В (попойка с последующим уничтожением имущества – пригласили, когда прошел слух про таблетки). На знаменитых закрытых вечеринках типа С (разнузданная оргия) я не побывал лишь потому, что не продавал кокаин – намного более популярное вещество в данных кругах. Быть может, именно там и происходило все самое интересное, в духе кровавых оккультных ритуалов, описанных конспирологом Дэвидом Айком в его цикле статей об Оксфорде. Если честно, то я очень сильно на это надеюсь. Потому что то, что мне удалось увидеть в процессе моего неожиданного социального взлета, было обыденно до ужаса. Большое количество пьяных и упоротых тел, находящееся на ограниченном пространстве, лишено национальной и классовой специфики. С какого-то момента это просто биомасса, не отличающаяся от пьяных казахов из Al-Salam и неряшливых субкультурщиков из Purple Turtle. Я был разочарован. Недостижимый центр оксфордского мироздания оказался пустышкой. Лучше бы аристократы действительно ели детей.

К третьему курсу мы с британской элитой нечеловечески устали друг от друга.

P. S.




Я стою на крыльце Exam Schools, одетый в допотопную черную мантию выпускника, и докуриваю последний грамм бирмингемской травы. Моего поставщика посадили. Алистера отчислили. Я сдал экзамены и получил третью степень – худший из оксфордских дипломов. Разумеется, вне Оксфорда данная иерархия никого не волнует. Слова «диплом Оксфорда» и так вызывают священный трепет.

Говорят, что образование – это то, что остается, когда забываешь все, чему учили. Чему меня научил Оксфорд? Узнавать аристократов со спины. Продавать траву. Играть в опереточного русского. Научил тому, что социальная сегрегация – это правильно и хорошо. Я по-прежнему не обладал какими-либо значимыми связями в английской элите. По-прежнему не имел ни малейшего понятия о том, кем был Карл I. Зато я понял, что у меня действительно хорошо получается.

В следующей жизни я поступлю в Лондонскую школу экономики.




Честное интервью с биатлонисткой Ольгой Зайцевой

Ольга Зайцева: «Нынешнее поколение упущено. Должно вырасти другое»

C двукратной олимпийской чемпионкой по биатлону мы встретились в Сочи на семинаре для молодых спортивных руководителей. Собственно, я поехала на это мероприятие во многом благодаря ей — увидела знакомое имя в списке слушателей. И в перерыве между лекциями включила диктофон.

— В свое время вы сумели оставить спорт лишь со второй попытки. Это было большой проблемой — уйти?
— Да.

— Даже при том, что к этому шагу вы готовили себя четыре с лишним года?
— Мне просто не хотелось уходить в пустоту. Хотелось не просто красиво закончить карьеру, но и иметь после нее столь же красивую работу, позволяющую получать ту же отдачу, что была в спорте. Проблема же заключалась в том, что перспективы такой работы я просто не видела. Более того, не слишком на это рассчитывала: я всегда честна перед собой и знала, что на самом деле ничего не умею, кроме того, как бегать и стрелять. При этом понимала, что опыт во всех отношениях накоплен колоссальный, и его, наверное, было бы неплохо донести до молодых спортсменов.

— И на этом фоне появилось предложение под названием "главный тренер"?
— Главным тренером я не была — просто исполняла обязанности, да и то не слишком долго. После того, как окончательно ушла из спорта, много общалась с замминистра Юрием Нагорных, с президентом СБР Александром Кравцовым. Не то, чтобы рассчитывала, что они решат все мои проблемы, но в глубине души полагала, что мне хотя бы посоветуют. Нагорных предлагал пойти к нему в аппарат, заняться детским спортом, например. Но я почему-то упорно повторяла себе, что хочу работать только в СБР. Вот Кравцов мне и предложил руководящую должность.

— Вас это обрадовало?
— Даже не знаю, как ответить. С одной стороны, мне очень хотелось принести своему виду спорта пользу. Привлечь новых людей, "молодую кровь".

— Для того, чтобы это сделать, нужно приходить вместе со своей командой и все менять. Это уже называется революция. Вы революционер по натуре?
— В душе — возможно. Но фактически ситуация получилась иной. Я как-то очень быстро начала ощущать, что должность мне дали совсем не для того, чтобы я работала. А просто чтобы таким образом меня трудоустроить. К счастью переживала по этому поводу я недолго: когда узнала, что жду второго ребенка, сразу пришла к Кравцову и сказала, что работать в федерации не смогу.

НАС ОКЛЕВЕТАЛИ ЧИСТО ПОЛИТИЧЕСКИ

— Уход из спорта совпал у вас со сложным периодом в личной жизни.
— Тот период, связанный с первым браком, длится до сих пор. Даже рассказывать не хочу — это отдельная и очень непростая история.

— Но сейчас-то вы счастливы?
— Да. Сейчас я прежде всего — любимая женщина, мама, полностью погружена в заботы о детях. Мы все вместе, мы — семья.

— Ваш муж работает в национальной сборной по лыжным гонкам. Означает ли это, что, как только начинается сезон…
— …Его почти не бывает дома? Да. Такова уж наша спортивная жизнь. Конечно, к такому привыкаешь, но на самом деле, тяжело. Особенно с двумя детьми на руках. Я в таких случаях начинаю мысленно проецировать ситуацию на себя. Вспоминаю, как тоже постоянно уезжала из дома. И меня тоже частенько не бывало рядом. Теперь все возвращается. Хотя в годы собственных выступлений использовала любую возможность, чтобы приехать к семье, возвращалась с каждого сбора, с каждого этапа Кубка мира.

— А не было мыслей, когда ваша первая семья начала рушиться, что олимпийская чемпионка — это не слишком годный для семейной жизни человек? И характер сложный, и титулы давят, и соответствовать не всегда бывает просто. Не всякий мужчина такое выдержит.
— Когда у женщины все хорошо, ей нет нужды демонстрировать характер, как мне кажется. Муж меня любит и уважает — и за мой характер в том числе. У меня замечательные мальчики, которыми я очень дорожу и люблю.

— Старший сын Саша уже занимается спортом?
— Да, играет в хоккей. Он вратарь.

— Это был его собственный выбор?
— Абсолютно. В этом плане я на своего ребенка вообще никак не давлю. Знаю, что он способный, спортивный, знаю, что он сможет все. Мы уже были и борцами, и скалолазами, сейчас пока играем в хоккей. Как сложится дальше, не знаю, но это точно будет не мой выбор, а сына, а я его только поддержу.

— С учетом профессии мужа, во что сильнее вовлечены вы сами — в биатлон, или лыжные гонки?
— Трудно ответить. В связи с такими событиями, как успешные выступления Сергея Устюгова, естественно, начинаешь увлекаться гонками сильнее. Просто сейчас мы переживаем в спорте не самый простой период: нас оклеветали просто по-страшному, чисто политически. Уже следующие Олимпийские игры на носу, а мы всё от прежних отойти никак не можем.

— А какие чувства вызывает у вас биатлон, когда смотрите на него со стороны?
— Я всегда всех защищаю. Говорю, что нужно просто подождать: новое поколение вырастет, натренируется — и все будет классно. Хотя первое время после ухода думала только о том, что готова сама побежать, и что это будет не хуже, чем сейчас выступают наши девочки. Сейчас более спокойно на это смотрю.

ИНОГДА КРИТИКА РЕАЛЬНО УБИВАЕТ

— Насколько с вашей точки зрения оправданы отдельные команды внутри сборной — такие, как та, где тренируются Антон Шипулин с Алексеем Волковым?
— Если это приносит результат, то, возможно, оправданы. Хотя считаю, что даже при индивидуальной подготовке нужно обязательно проводить некоторые сборы с командой. Чтобы тебя видели, чтобы ты видел остальных. Это круто, конечно, работать одному, понимая, что все крутится вокруг тебя, что под тебя и исключительно по твоему выбору подбираются спарринг-партнеры, но нужно понимать, что в этой ситуации есть и свои минусы тоже. Не говоря уже о том, что те, кто впервые пришел в сборную, должны видеть, как тренируются звезды, как относятся к этой работе, как себя ведут, как выступают, на кого нужно равняться. Я, например, на протяжении многих лет видела, как относятся к работе Галя Куклева, Оля Медведцева, Альбина Ахатова, Светлана Ишмуратова — при том, что Света иногда тоже переходила на индивидуальную подготовку. И с самого начала четко понимала, что хочу быть как они. Может быть, просто время было другое: сейчас можно через социальные сети увидеть все, что человек делает, тем более что в интернете все спортсмены так или иначе себя пиарят, раскручивают, без конца постят видеоролики.

— Тем не менее нынешнее поколение постоянно противопоставляют вашему.
— Мое мнение сводится к тому, что нынешнее поколение спортсменок в некотором смысле просто упущено. Должно вырасти другое.

— Какое именно поколение вы имеете в виду? Поколение Слепцовой, Старых, Виролайнен и Акимовой, которым уже под 30 или немногим "за", или Ульяну Кайшеву и Ольгу Подчуфарову, которые несколько лет назад "выносили" в юниорах всех соперниц?
— Более молодых, конечно. Мне кажется, одна из глобальных ошибок в их подготовке заключалась как раз в том, что был поставлен акцент на юниоров. От спортсменок требовали в юниорах такого же результата, как сейчас надо показывать в национальной сборной. И они просто себя израсходовали, иссякли. Но это — исключительно мое мнение.

— Хотите сказать, что восстановиться в этом случае не представляется возможным?
— Думаю, что нет. Речь ведь не только о том, что спортсмены истощены физически. В юниорском спорте они были звездами первой величины. А это тяжело, быть звездой, а потом вдруг стать никем и начать проигрывать. И очень тяжело взбираться обратно, не каждый это сможет. С другой стороны, я до сих пор помню, как начинала бегать в сборной сама, и как о нас говорили, что мы вообще никуда не годимся: не так много тренируемся, как те, кто был в сборной до нас, соответственно, не так выступаем. Как раз тогда я для себя решила, что никогда не позволю себе подобных высказываний в адрес тех, кто придет в сборную после меня. Не хочу выступать в роли подобного "эксперта". Не уверена, что это вообще правильно. Не говоря уже о том, что жизнь меняется.

— А с ней меняются ценности?
— Возможно, что да. Для нас высшей ценностью было попасть в команду, в основной состав. Все понимали, что это по-настоящему круто. А сейчас вполне реален вариант, когда человека вызывают на Кубок мира, а он говорит: "Не хочу". Потому что бегать на кубке IBU во всех отношениях проще. Проще выиграть и деньги, заплатят неплохие. Все это я и называю другими ценностями. Знаю, что все работают много, потому что нельзя бегать на соревнованиях, не тренируясь. Но вот этим отношением люди сами себе снижают планку.

— То есть, теряют ощущение, что проиграть — это страшно?
— Нет, проиграть для них как раз страшно — хотя бы потому, что сразу попадаешь под удар со стороны СМИ. Пишут ведь одно и то же: что они всё никак не вылезут из ямы, что тренеры у них плохие. Иногда это реально убивает.

НЕ ТАК ВОСПИТАНА, ЧТОБЫ КРИЧАТЬ О СЕБЕ НА КАЖДОМ УГЛУ

— Вы сами прошли период, когда женской сборной России руководил Вольфганг Пихлер, про которого сплошь и рядом писали, что он вообще не тренер, что его методики никуда не годятся. На вас это морально давило?
— Было тяжело. Особенно — в преддверии Олимпиады. Когда вы рассказывали нам на лекции, как важно для спортсмена уметь менять свое отношение к тому, что происходит вокруг, и к журналистам в том числе, я думала как раз о том, что мне не хватало в тот период именно этого умения. Я выходила в микст-зону, как на войну, точно зная, что и в каких тонах там услышу. И заведомо настраивала себя на то, чтобы обороняться. Поэтому все воспринималось в штыки, сопровождалось бесконечным стрессом и отнимало кучу энергии. Сейчас бы я реагировала совершенно иначе.

— Вы достаточно демонстративно, как мне кажется, игнорируете социальные сети. На это есть причина?
— Мне все это не слишком нравится. Возможно, я просто не так воспитана, чтобы кричать о себе на каждом углу. Понимаю, что, возможно, это неправильно. На лекциях по маркетингу нам объясняли, что по нынешним временам совершенно не обязательно быть кем-то, чтобы тебя заметили, надо просто уметь о себе красиво говорить. Вот все по мере сил это и делают. И спортсмены в том числе. Показывают не результат, а себя. Не говорю, что это плохо. Возможно, сейчас просто такая жизнь, все меняется. Но социальные сети отвлекают.

— По мнению многих психологов, главная беда соцсетей заключается в том, что они атрофируют в человеке способность прислушиваться к себе, к своим переживаниям, анализировать собственную жизнь, ошибки. В любой стрессовой ситуации люди просто уходят в виртуальную реальность, хватаясь за телефон.
— Вот и меня что-то удерживает от активности в интернете. Когда просматриваю Инстаграм, каждый раз думаю об одном и том же: куча людей постоянно демонстрируют себя, свою жизнь, своих детей, показывают, как они этих детей любят, как гуляют с ними, какие покупают подарки. Я тоже своих детей люблю, но кричать об этом на каждом углу совершенно не готова. А кроме того отчетливо понимаю, что каждый раз, заходя в Инстаграм, я погружаюсь в какие-то чужие жизни вместо того, чтобы жить своей собственной. Ну и зачем мне все это нужно?

ЕЩЕ ДО СТАРТА ВИДНО, ЧТО ЧЕЛОВЕК ВЫИГРАЕТ

— В те годы, что вы выступали в соревнованиях, у вас хорошо получалось подводить себя к главным стартам. Кто занимался этой подводкой? Вы полностью доверялись старшему тренеру?
— Отчасти — да, но постоянно включала собственную интуицию. По молодости было совсем иначе: накануне главных стартов я всегда заболевала. Поэтому, наверное, и начала думать о причинах. Кроме того все время хотела доказать окружающим, что способна бегать не только в декабре, как обо мне неоднократно писали в прессе, а весь сезон. Постепенно, с опытом, с возрастом начала понимать свой организм, прислушиваться к нему. Многое, безусловно, зависит от тренера, от твоей коммуникации с ним, от того, как ты с ним общаешься, насколько доверяешь. У меня всегда были нормальные отношения со всеми тренерами, с которыми я работала. На чемпионате мира-2009 в Корее у меня было ощущение, что мой организм сам знает, что и как нужно делать. Главное — постоянно прислушиваться к нему и не мешать.

— Бывали ситуации, когда тренер говорил одно, а интуиция твердила об обратном?
— Конечно. По молодости бывало… Естественно, я не спорила с тренером, просто выполняла все, что он говорит, даже когда звездочки в глазах бегали. И та работа так или иначе вылилась в результат. Когда у спортсмена появляется определенный статус, он может с тренером что-то обсуждать на равных. Так было с Пихлером, с которым накануне Олимпийских игр в Сочи мы пикировались достаточно часто. Он говорил: "Надо", объяснял, почему так считает, убеждал меня. Потом Пихлер как-то сказал, что если бы Зайцева тренировалась еще больше, она бы имела более высокие результаты. Сейчас могу честно признаться: он действительно был прав. Просто человеку всегда свойственно себя жалеть. Возможности организма при этом не ограничены. Ограничивает все голова.

— Кто из выступающих ныне биатлонистов наиболее вам интересен с профессиональной точки зрения?
— Не могу сказать, что кого-то выделяю особо. К тому же все постоянно меняется: был человек наверху и вдруг — раз! И он уже в самом низу протокола.

— Но есть же вечные ценности? Мартен Фуркад, например.
— Бьорндалену симпатизирую больше. В большей степени человек моего поколения. Я видела, как он начинал, как добивался своих результатов. В целом же всегда больше болею за тех, кто красиво бежит. Иногда ведь еще до старта видно, что человек выиграет. По глазам. То есть он еще и не стартовал, а ты как бы уже это понимаешь. У девочек в большей степени переживаю за тех, с кем бегала сама. За тех, кто в биатлоне много лет. А молодые, они как пришли, так и быстро уходят.

— Не так давно Катя Юрлова сказала мне в интервью, что в женском биатлоне образовался своеобразный клуб молодых мам. И что это — отдельная категория спортсменок.
— У нас было точно так же. Дети почти одновременно появились у Ольги Медведцевой, у Ани Богалий, у Альбины, у меня. Света Слепцова постоянно над нами подтрунивала. Для нее мы все были "мамки". Это действительно другое отношение к жизни, когда у тебя есть ребенок, есть семья. Более ответственное, что ли.

— Что именно с появлением ребенка вы стали понимать о спорте?
— Что время уходит очень быстро. Гораздо быстрее, чем ты об этом думаешь. В свое время моя сестра Оксана сказала мне: "Оля, наслаждайся тем, что ты делаешь, радуйся, получай кайф от этой работы. Потому что очень скоро у тебя этого не будет". То же самое я всегда говорила девчонкам, когда выступала последние годы своей карьеры.

— Умение добиваться результата в спорте помогает вам в обычной жизни?
— Сейчас мне это сильно не нужно, я просто мама. А в будущем обязательно поможет, я точно это знаю.

Собеседники Елены Вайцеховской, sport-express.ru

Жуткие подробности жизни в Норвегии. Легализованная педофилия

Я жила в Москве со своим 7-летним сыном, тогда, в 2005 году я познакомилась с парнем из Норвегии, который в будущем стал моим мужем. Мы сразу же переехали к нему в поселение Аурског-Хёкланд в деревню Аурског.

Я грезила мечтами о красивой жизни в Европе, но еще не знала что буквально 50 лет назад Норвегия была развита примерно также как страны Центральной Африки.


В далеком 1905 Норвегия добилась независимости от Дании и Швеции. Эта страна всегда была, да и сейчас есть «рабом». Причем они никогда не видели своего хозяина, а просто платили дань. Культуры не развивалась, образования не было. Граждане говорили то на датском, то на шведском, в итоге даже сейчас у них нет государственного языка. В каждом районе есть свой диалект, а врезультате смешания двух языков образовался национальный язык — букмол.

Можно было бы сказать, что это страна только сейчас формируется, если бы не шел встречный процесс. Норвежское общество стремительно морально деградирует, копируя американские законы и порядки.

Нефть нашли в море 50 лет назад. Ясно, что страна, у которой отсутствовали наука и культура, не могла обладать технологиями добычи нефти из моря — Норвегия воспользовалась иностранной научно-технологической помощью.

Всё это я узнала потом. Когда я покидала Россию, я знала только то, что в Норвегии — самый высокий в мире уровень жизни.

1499591146_24060_wide.1499430446

Несмотря на то, что я закончила факультет журналистики МГУ и являюсь кандидатом филологических наук, Норвегия не признала моё образование.

Мне предложили работать учительницей в соседней с нашей Фет-коммуне в сельской школе нового типа — по прогрессивному датскому образцу под названием «Риддерсанд», что в переводе означает «школа рыцарей». В сравнении с нашей российской системой все норвежские школьные госпрограммы выглядят как, по сути, для умственно отсталых. С 1-го по 7-й классы — там начальная школа. Задача государственной программы — выучить алфавит до 13 лет и научить детей считать — читать ценники в магазинах.

Russkaya-zhenshhina-pereehala-zhit-v-Norvegiyu-i-rasskazala-zhutkie-podrobnosti

Вслух в классе читать нельзя, потому что «стыдно». Специальный учитель выводит ребенка в коридор, и только там, чтобы не позорить «малыша», слушает, как он читает. Учитель имеет право разобрать с детьми два примера по математике в день, если дети не усвоят материал, то через три дня еще раз пытается им объяснить пройденное. Домашнее задание на неделю — пять слов по-английски или восемь, на усмотрение ребенка.

Норвежская школа — это пример полной деградации образования. Литературы нет, истории нет, физики нет, химии нет, естествознания нет. Есть природоведение, называется «обзор». Дети окружающий мир изучают в общих чертах. Они знают, что Вторая мировая война была. Все остальные подробности — это насилие над ребенком и его психикой.

Самая богатая страна мира не кормит детей в школе и в детском саду. Вернее, кормят некой бурдой под названием «томатный суп» из пакета один раз в неделю. Это именно так, в детских садах как государственных, так и частных, — еда только раз в неделю!

Мой старший сын учился в России в обычной школе. Поэтому в Норвегии он стал вундеркиндом. До 7-го класса он не учил ничего — там не надо учить. В школах висят объявления: «Если родители попросят тебя сделать уроки — позвони. Мы поможем освободить тебя от таких родителей».

Единственным способом тренировки памяти сына стало пианино. Я говорила: «Только пикни где-нибудь, что у тебя такая требовательная мама…»

Несчастье случилось через шесть лет моего пребывания в Норвегии. Я ничего не знала об их системе «Барневарн».

Я жила своими заботами: работа, дом, семья… Жила, мало вникая в государственное устройство страны, в которую переселилась. У кого-то, я слышала, отбирали детей, но я же была нормальной матерью.

Russkaya-zhenshhina-pereehala-zhit-v-Norvegiyu-i-rasskazala-zhutkie-podrobnosti

Я развелась с мужем через три года совместной жизни, после рождения второго сына. Это был конфликт культур. Мне сейчас говорят: «Зато там в каждом деревенском доме есть унитаз и душевая кабина». Да, — отвечаю я на это, — но при этом норвежцы по привычке ходят мочиться за дом.

Три года я с детьми прожила одна. Взяла кредит в банке, купила квартиру, наладила нормальную жизнь, никогда не была социальным клиентом: работала, уделяла достаточное время детям. Дети были только со мной. Поскольку папа обижал сына от первого брака, я поставила вопрос, что не будет никаких свиданий.

С маленьким по закону он был обязан встречаться. Я держалась, как могла, чтобы ребёнок у отца не ночевал — была угроза избиения. Но детский сад, иные госструктуры давили на меня, чтобы я отдавала ребёнка. Поэтому маленький сын оставался у отца сначала по два часа в субботу или воскресенье. Но последний раз провёл у него почти неделю — ребёнок был с температурой, когда он его увез в тридцатиградусный мороз к родственникам в Тронхейм.

В 2011 году, седьмого марта я пошла в полицию поселка Бьоркеланген (Bjorlelangen), потому что мой маленький мальчик рассказал, что тети и дяди, родственники его папы, делали ему больно в ротик и в попочку. Рассказал о вещах, в которые я не могла поначалу поверить.

Есть в Норвегии некая народная традиция, увязанная на интиме с детками: с мальчиками и девочками, — учиняемая кровными родственниками, с последующей передачей их соседям. Поверить в этот бред или ад — я поначалу не могла. Я написала заявление в полицию. Восьмого марта нас пригласили в службу опеки детей Барневарн. Допрос длился шесть часов. Была только я и мои двое детей.

У них есть образцово-показательная система защиты детей, созданная для вида, что они борются с инцестом. Потом я поняла, что центры Барневарн, имеющиеся в каждой деревне, нужны только для того, чтобы выявить проговорившегося ребенка и недовольную мать или отца и изолировать их, наказать.

Из газет я узнала про случай, когда девочку, семи или восьми лет, суд приговорил оплатить судебные издержки и выплатить компенсацию насильнику на содержание его в тюрьме. В Норвегии все повернуто с ног на голову. Педофилия, по сути, не является преступлением.

Восьмого марта 2011 года у меня изъяли первый раз двоих детей. Изъятие происходит так: ребёнок не возвращается из детского сада или из школы, то есть практически крадется у вас, исчезает. Это потому, что его прячут от вас на секретном адресе.

Russkaya-zhenshhina-pereehala-zhit-v-Norvegiyu-i-rasskazala-zhutkie-podrobnosti

В тот день мне сказали: «Вы понимаете, такая ситуация, вы рассказываете о насилии над ребенком. Нам нужно, чтобы вас освидетельствовал врач и сказал, что вы здоровы». Я не отказывалась. Поликлиника была в десяти минутах езды на машине. Меня в неё посадила сотрудница Барневарн, сказав: «Мы вам поможем, поиграем с вашими детьми». Дети остались не где-нибудь, а в службе защиты детей. Сейчас я понимаю, это было неправомерно. Когда я доехала до поликлиники, старший сын Саша, ему было тогда 13 лет, позвонил и сказал: «Мама, нас увозят в приемную семью».

Я была на расстоянии десяти километров от детей, которых увозили на секретный адрес. По местному закону, детей изымают без предъявления каких бы то ни было бумаг. Единственное, что я могла, — взять себя в руки. Плакать в Норвегии запрещено, это расценивается как болезнь, и Барневарн к тебе может применить принудительную психиатрию.

Оказывается, в Норвегии есть государственный план, квота на изъятие детей у родителей. Органы опеки даже соревнуются по его выполнению — это своего рода госсоревнование. Графики, диаграммы публикуются каждый квартал — сколько детей в каком районе отобрали.

Недавно ко мне попал документ — отчёт шведов. Это доклад о случаях изъятия детей из семей в Швеции и соседних Скандинавских странах. Речь идет о странном феномене. В этом докладе говорится, что в Швеции у родителей изъято 300000 детей. То есть речь идет о целом украденном у кровных родителей поколении. Ученые, криминологи, юристы, адвокаты — люди с традиционными ценностями, которые еще помнят, что семья в Швеции была, — недоумевают. Они говорят, что происходит что-то странное. Идёт государственный погром семей.

Специалисты называют цифру — 10 000 крон (это примерно 1000 евро) в день. Такую сумму получает новая семья за одного приёмного ребенка, причем, любого. Отдельный агент организации Барневарн получает из госбюджета огромную премию за разорение родового гнезда, за кражу потомства. Так происходит во всех скандинавских странах.

Причем, приёмный родитель может выбрать детей, как на рынке. Например, вам понравилась вот та русская, голубоглазая девочка, и вы именно ее хотите взять в приёмыши. Тогда вам достаточно только позвонить в Барневарн и сказать: «Я готов, у меня есть небольшая комната для приемыша…» И называете имя. Вам именно его тут же доставят. То есть сначала находится «наёмная» семья, а уже потом у кровных родителей изымается «под заказ» ребёнок.

Правозащитники Норвегии пытаются бороться со всесильной карательной системой Барневарн. Они всерьез считают, что это коррупционная система по торговле детьми. 3 мая пострадавшие от Барневарн в Норвегии организовали митинг протеста против насильственного разлучения государством родителей и детей в Норвегии. В плане краж детей у родителей Норвегия впереди планеты всей, здесь разлучение детей с родителями — это государственный проект.

Заголовок в норвежской газете: «Одна пятая детей в Норвегии уже спасена от родителей». Одна пятая — это, к слову, от одного миллиона всех детей в этом государстве — почти двести тысяч «спасённых» и живущих теперь не дома с мамой, а в приютах.

Russkaya-zhenshhina-pereehala-zhit-v-Norvegiyu-i-rasskazala-zhutkie-podrobnosti

Пособие приюту на ребёнка в Норвегии составляет примерно двенадцать миллионов рублей в год. А если вы ребёнка делаете инвалидом, вы получаете еще больше пособий и дотаций. Чем больше травм, тем выгоднее приюту, который является ничем иным, как тюрьмой семейного типа.

Согласно статистике, опубликованной в газетах Норвегии, из каждых десяти новорожденных детей, только два ребенка рожают норвежцы, а восемь из этих десяти рождается у мигрантов. Мигранты дают здоровое население Норвегии, потому что у них близкородственные браки не практикуются.

Больше всего в Барневарн попало детей, рожденных на территории Норвегии от русских. То есть русских детей отбирают в первую очередь. Практически все дети, рожденные от одного или двух русских родителей, ставятся на учет в Барневарн и состоят в группе риска. Они претенденты «номер один» на отбирание.

Что могут сделать родители, если их ребенка отнимают?

Чуть ли не каждый месяц в Норвегии кончает жизнь самоубийством одна российская женщина. Потому что когда к вам приходят и отбирают у вас детей, вы безоружны, вы — один на один с Системой. Вам говорят: «Ты делаешь омлет не по норвежскому рецепту. Ты заставляешь ребенка мыть руки. Ты хромаешь, не можешь сидеть с ребенком в песочнице. Значит, ты — плохая мать, ребенка мы отбираем!».

Система защиты детей в Норвегии построена на презумпции виновности родителей. Родитель виновен заведомо. На родителей вываливается море лжи. Начинается все с простого утверждения: «Вы хотите уехать в Россию». И вы не можете этого опровергнуть, ведь у вас есть родственники в России. Или: «Вы хотите убить своих детей». Это потому, что русские в сердцах говорят: «Я тебя убью!»

Вас постоянно ставят в ситуацию, когда вы должны оправдываться. И вы понимаете, что оправдаться невозможно. Одному вам не остановить норвежскую государственную машину, построенную на баснословных премиях адвокатам, сотрудникам опеки, судьям, психологам, психиатрам, приемным родителям, экспертам и прочим… Премии выдаются за каждого изъятого голубоглазого малыша. У вас нет шансов спасти своего сына или дочь от норвежского приюта, увы. Я прошла все инстанции норвежских судов. Всё схвачено, везде коррупция. Дети — это товар. Их не возвращают.

Russkaya-zhenshhina-pereehala-zhit-v-Norvegiyu-i-rasskazala-zhutkie-podrobnosti

Все материалы русской прессы о моих детях переводились адвокатом Барневарн и использовались в качестве обвинения на суде. «Она сумасшедшая, она защищает своего ребенка в прессе!» На Западе нет свободы прессы в отношении детей. Апеллировать к обществу невозможно. Там действует закон о конфиденциальности, который активно проталкивается сейчас и в России.

Как работает этот механизм?

Министерство по делам детей в Норвегии называется «буквально» чуть ли ни Министерством по делам детей и равноправию всех форм сексуального разнообразия. Сексуальные меньшинства в Норвегии — это уже совсем не меньшинства. Натуралы — это меньшинство… Имеющиеся в свободном доступе материалы социологов свидетельствуют: к 2050 году Норвегия будет на девяносто процентов гомо-страной. Что понимается под «гомо», нам трудно себе представить. Говорят, что наше российское представление о «геях» и «лесбиянках» — это прошлый век.

На Западе легализовано как минимум тридцать видов нетрадиционного брака. Самая «передовая» в этом плане страна — Норвегия, там «мужчина» и «женщина» — это отживающие понятия. И не случайно в Норвегии нет возможности защитить ребёнка, рожденного в натуральной семье.

Казалось бы, вас это не касается. Вы говорите себе: «Пусть они делают, что хотят! При чем тут я и мои дети?»

Я тоже когда-то так рассуждала, ибо пребывала в полном неведении относительно того, что во всей Европе введены сексуальные стандарты, которые регламентируют воспитание детей в определенном ключе. Этот регламент обязателен для всех стран, подписавших соответствующую конвенцию, принятие которой активно лоббируется сейчас в России. Там прямым текстом говорится, что родители совместно с медиками и детсадовскими работниками обязаны учить крохотных детей «разным видам любви».

А специальный раздел этого общеевропейского сексстандарта сообщает, почему учить европейских детей мастурбации родители и сотрудники детсадов обязаны строго до четырех лет и никак не позже. Для нас, пещерных россиян, это очень полезная информация. На стр. 46 упомянутого документа указывается, что новорожденный должен осознать свою «гендерную идентичность». Приказным секспросветом уже в час рождения ваш ребенок обязан определиться, кто он: гей, лесбиянка, бисексуал, трансвестит или трассексуал.

А так как из равноправия гендеров понятия «мужчина» и «женщина» исключены, то вывод делайте сами. Если ваш ребенок все же не выберет «гендер», то ему в этом помогут всемогущая норвежская Барневарн или финская Ластенсуоелу, немецкий Югендамт и т.д.

Норвегия чуть ли не одна из первых в мире стран создала научно-исследовательский институт при Осло-Университете, который изучает суициды детей от 0 до 7 лет. На взгляд обывателя, очень странно. Как же новорожденный ребёнок может покончить с собой? А на взгляд местной Барневарн это естественно. Если дети после садистских оргий действительно погибают, то тогда официально это можно списать на «суицид».

У меня отобрали детей второй раз 30 мая 2011 года. В дверь позвонили два полицейских и два сотрудника Барневарн. Я открыла дверь на цепочку, выглянула. У всех полицейских чуть ли не револьверы, приехал даже сам начальник полиции Бьорклангена и говорит:

«Мы пришли забрать ваших детей». Я звоню адвокату, она говорит: «Да, по законам Норвегии вы обязаны их отдать. Если вы окажете сопротивление, детей всё равно заберут, но вы их не увидите больше никогда.

Вы должны отдать детей, а завтра они вам объяснят, в чём дело…»

Детей забрали сразу, даже не дали переодеться, и при этом не показали мне никакой бумаги, никакого постановления. После процедуры изъятия я пребывала в состоянии шока: теперь я должна была доказывать, что я — хорошая мать.

В норвежских газетах описали случай: одного мальчика, которого забрали у матери в детском возрасте, насиловали во всех приютах. Он дожил до 18 лет, купил ружье, пришёл «домой» и расстрелял приемных родителей.

Другого норвежского мальчика забрали — он плакал, хотел к маме. Врачи сказали — это паранойя. Его закормили лекарствами и сделали из него овощ. После криков прессы его отдали обратно маме в инвалидном кресле. Он уже не мог говорить, похудел на 13-15 кг. Это была дистрофия, произошли необратимые процессы.

После единственного свидания со мной мой старший мальчик сказал, что он написал письмо в русское консульство: «Я умру, но я все равно убегу из Норвегии. Я не буду жить в концлагере». И он сам сумел организовать свой побег. По интернету он связался с поляком Кшиштофом Рутковским, которому уже удалось спасти польскую девочку из норвежского приюта.

Поляк позвонил мне в самый последний момент, когда всё было подготовлено, и сказал: «Если я вывезу вашего сына без вас, — это будет киднепинг, кража чужого ребенка, а если с вами, то я просто помогаю семье». Мне было тяжело решиться, но выбор был страшный: погибнуть всем троим в Норвегии или спасти хотя бы себя и старшего сына… Не дай Бог, никому испытать такое!

В Польше мы пробыли три месяца. Кровная мать только в России имеет принадлежность к своим детям, является субъектом семейного права. В Европе — нигде. Мой ребенок сначала получил норвежскую приемную мать. Потом нас остановили по запросу якобы «другой» официальной норвежской мамы. В запросе значилось: «Некая тетя — то есть я — выкрала ребенка с территории Норвегии». Тогда Польша, по законам Европы, предоставила моему ребенку польскую приёмную мать.

А чтобы взять ребенка из Польши в Россию, моя мама — то есть бабушка моего сына, стала российской приемной матерью. Таким образом, состоялся обмен между польской и российской приемными матерями. Вот вам норвежский родитель номер один, польский родитель номер два и российский родитель номер три. Родная мать в Европе не в счет.

Вот ситуация: Ирина С. восемнадцать лет прожила в Англии. У неё там был друг. Родилась дочка. Однажды Ирина случайно узнала, что ее сожитель — член садомазохистского клуба. Девочка ее смотрит телевизор — показывают местного гонщика. Дочка говорит: «Мама, а этот дядя приходил ко мне играть в доктора. О! А эта тетя со мной играла в ванной…»

Представляете, когда тебе твой ребенок говорит такое?..

Ирина пошла к английскому детскому психологу, а тот ей сказал:

«Дорогая, вы — отстой, вы — вчерашний день. Это не извращения, это креативный секс для элиты».

Она заткнулась и потихонечку стала собирать вещи, готовить свое отступление в Россию. Мудрая женщина…

Сначала в Норвегии были легализованы однополые браки. Потом легализовано усыновление детей однополыми родителями. Там священники — женщины и мужчины — открыто заявляют о своей нетрадиционной ориентации. А сейчас там появились смельчаки среди однополых, которые ставят вопрос о праве венчаться с детьми, жениться на детях.

Если мы, традиционные родители, как овощи, будем сидеть и ждать, то мы проиграем эту битву с однополыми или с иными гендерами за наших с вами родных детей. Сегодня зоной эксперимента являются Северная Европа, Германия плюс США и бывшие британские колонии: Канада, Австралия, Новая Зеландия — это «горячие точки», откуда я получаю сигналы «SOS» от русских матерей. Это первые всполохи войны за священный образ традиционной русской семьи.

Мысль о необходимости открытого сопротивления давала мне возможность не сломаться, не сойти с ума, там, в Норвегии.

Каждый из родителей в России должен понимать. За последние 30 лет структуры, заинтересованные в торговле детьми, занятые перераспределением демографических масс, узаконили положение, что родитель и ребенок — это вовсе не одно целое. Теперь дети принадлежат некоему абстрактному обществу или государству. Мало того, по Гаагской конвенции о краже детей 1980 года, которую Россия подписала в 2011 году, дети принадлежат территории, на которой проживали последние три месяца.

Философию этих нелюдей отчасти раскрывает проект правящей в Норвегии Рабочей партии, о котором я только недавно прочла в норвежских СМИ. Лисбаккен, министр по делам детей, не стесняясь, говорит:

«Я — гомосексуалист. Я хочу, чтобы все дети страны были такими, как я».

Он инициировал государственную программу провести эксперимент: в детских садах была изъята вся литература типа «Золушки», все сказки Братьев Гримм.

Вместо них была написана другая литература, половая — «щён литератюр» по типу «Король и король» или «Дети-геи». Там, например, принц влюбляется в короля или принца, девушка-принцесса мечтает жениться на королеве. По закону детям уже в детском саду на горшках воспитатели обязаны читать такие сказки и показывать картинки.

Был такой случай. Русские туристы поехали в Новую Зеландию с краткосрочной визой, например, 7-дневной, — мама, папа и ребенок. Родители то ли крикнули на ребенка, то ли ребенок громко плакал — из кафе или отеля позвонили в службу защиты детей. Приехал наряд «спасателей», и ребенка изъяли, «спасли» от «родителей-садистов». Российские дипломаты боролись больше года за то, чтобы ребенок мог иметь свидания со своими биологическими родителями.

Я сама уже два года сражаюсь за право получить свидание с младшим сыном. Брейвик, расстрелявший 80 человек, имеет право звонить каждый день своим родственникам. Приговоренные к смертной казни во всем мире имеют право на переписку и на звонок, а мать не имеет возможности даже поговорить со своим ребенком!

Кстати, Брейвик «спасал» Норвегию от этой правящей парии «Арбайт парти», а объявили, что он ненавидит мусульман. Брейвик в четыре года был изнасилован норвежской матерью. Его «Барневарн» отобрала и пустила «по этапу». Каждая семья попробовала его «на вкус». Потом девять лет юноша готовил свою акцию. Думаю, его сейчас изолировали и сказали:

«Мы тебе дворец построим, всё, что угодно, только молчи на эту тему!».

Этот аспект постепенно всплывает в СМИ. Шведские журналисты уже раскопали эту историю.

Каждые пять лет Барневарн делает отчет по мигрантам, чьих детей больше всего в Барневарн. Топ-лист возглавляет Афганистан, потом Эритрея, потом Ирак. Из белых детей Россия на первом месте, в общем списке стран — на четвертом.

Кровные родители получают от государства разрешение на свидания с украденными детьми — по 2 часа один раз в полгода. Это максимум. Сейчас мой старший сын, который сбежал в Россию, виртуально обязан находиться в их детском доме, как собственность норвежского бифолкнинга (населения), до 23-х лет.

Речь надо вести не о педофилии как таковой. Это другой феномен. В одной только Норвегии 19 000 негосударственных обществ по перепрофилированию детей из «древних» (мужчина, женщина) в иные нетрадиционные гендеры.

Ребенок принудительно развивается в определенной нетрадиционной гендерной категории. То, что рассказывал мой кроха-сын, это уже не примитивная педофилия, а некий «организованный» тренинг, нацеленный на иную ориентацию.

И пока все рассуждают, верить или не верить, уже появилось целое поколение родителей, которым приходится с этим ужасом жить.

Всё это в современной Европе преподносится как вид толерантности. Мол, дети якобы имеют право на сексуальные предпочтения с нуля лет, имеют право на секс-разнообразие. Против нас с вами, против родителей и детей, орудует хорошо организованная преступная мировая сеть. И, похоже, наступило время, чтобы признать это честно и открыто и начать в каждом райотделе российской полиции и по всей ее вертикали вводить спецподразделения по противодействию этим международным группировкам демографического бандитизма.

Я призывала людей на марше «Защиты детей» разглядеть за красивой маской западной «ювенальной юстиции», которая преподносится нам под видом якобы «спасения детей от родителей-алкоголиков», — глобальный эксперимент по смене гендера у наших детей. Чудовищный эксперимент, который почти тридцать лет уже идет по всей Европе.

Там, в Европе, да и в Канаде, и в США, в Австралии и Новой Зеландии, повсюду за пределами России — родительство раздавлено и разобщено. Родительство, как связь родителей с ребенком, планомерно уничтожается. Цифры изъятых детей — 200 тысяч в Норвегии, 300 тысяч в Швеции, 250 тысяч в Финляндии, в Германии — это украденное поколение.

Более ста российских семей сегодня стоят на коленях вокруг России и кричат:

«Мы — гости из вашего будущего. У нас украли на Западе наших детей. Смотрите на наше горе и учитесь. Проснитесь, остановите чуму третьего тысячелетия. Поставьте железный занавес толерантности к извращениям. Выдавите эту нечисть за пределы России!»

источник

Гойко Митич: "НАТО убило мою мать"

Оригинал взят у nyka в Гойко Митич: "НАТО убило мою мать"


22 мая в Севастопольском театре имени Луначарского прошла церемония торжественного открытия XXVI Международного кинофорума «Золотой витязь». За восемь дней команда Николая Бурляева представит зрителям 225 картин из 28 стран в рамках четырех конкурсов и нескольких ретроспектив, в программе творческие встречи и гала-концерты. Первый из них стал подлинной сенсацией: в созвездии соратников и единомышленников «Золотого витязя» — Владимира Гостюхина, Сергея Шакурова, Ольги Кабо, Сергея Маховикова и Владимира Зайцева — блеснул вокалом лучший киноиндеец всех времен и народов, кумир нескольких мальчишеских поколений, герой дюжины вестернов Гойко Митич.

Collapse )